Основные подходы к изучению притч Иисуса Христа.

В категориях: Наставь и научи,Слово Божье к человеку

притча

Виктория Антоненко.

Очень важную роль в понимании главной идеи Евангелия Иисуса Христа играет понятие Царства Божьего, определив функцию понятия Царства как символа, мы сможем найти ключ к пониманию сущности притч и их общей идеи. Это, в свою очередь, даст подход к пониманию реакции первых слушателей Евангелия.

Определение евангельской притчи.

Термин «притча» в греческом языке звучит как «ткхрсфоХц» («mashal» на древнееврейском) и может быть представлен в виде иронического высказывания или насмешки (Пс. 43:11), загадки (Пс. 48:4), образной речи (Мк. 7:14-17), расширенного сравнения (Мф. 13:33), повествования (Мф. 25:1-13), наглядного примера (Мф. 18:2325) и даже как аллегория (Мк. 4:39,13-20). Ссылки на Ветхий Завет — неслучайны. Это существенный фактор для понимания этого жанра в те времена, который, соответственно, имеет отношение к использованию притч самим Христом. Наряду с определенными различиями между этими литературными приемами, существует связующая нить, выраженная элементом сравнения. То, что очевидно или известно, сравнивается с тем, что неизвестно или малопонятно с целью объяснить главную мысль.

Классификация притч.

В Новом Завете насчитывается от 45 до 60 притч в зависимости от того, какую классификацию принять. В общем, евангельские притчи можно классифицировать следующим образом: сравнения («Царство Божье подобно» — Мф. 13), афоризмы (Лк. 5:33; 4:23) и притчи, изложенные в виде историй (повествования). В. А. Попов подразделяет притчи также на простые и повествовательные. В первом случае «притча напоминает маленький этюд… знакомую всем историю, действие которой происходит в настоящем времени… рассказывающую о жизненном опыте простых людей (Мф. 13:44-45 — о сокровище, скрытом на поле; Лк. 15:37 — о потерянной овце)… Во втором случае «притчи выстроены на каком– то особом случае, совершившемся в прошедшем времени. В них намечены контуры характеров действующих лиц… используется закон повторения для акцентирования основополагающей мысли», то есть очевидно «развитие сложного драматического сюжета» (Лк.15:1132 — о блудном сыне; Лк.16:18 — о неверном управителе; Мк.12:19 — о злых виноградарях) (Попов, с.29). Впрочем, согласно комментариям Брайтчера и Найда к Евангелию от Марка 4:11«притча» также означает специальный христианский термин (2001, с.155).

Додд, как и многие другие богословы, считает центральной идеей притч наступление Царства Божьего, а сами притчи подразделяет на те, которые относятся к ожиданию Второго пришествия Иисуса Христа. Это так называемые «притчи кризиса» (о верных и неверных слугах — Мк. 13:34; о бодрствующих слугах — Лк. 12:35; о десяти девах —     Мф. 25:1), затем «притчи роста» (о сеятеле, о плевелах, о горчичном зерне).

Цель обращения к притчам.

Цель и причина использования притч Иисусом Христом изложена в Евангелиях от Матфея 13:10-15 и Марка 4:9-13. Притчи служат средством для того, чтобы увидеть нечто важное и, в то же время, для того, чтобы скрыть это. Что именно? Тайны Царства. «Тайна в библейском контексте в сущности означает знание, которое не дано людям вообще, но открыто посвященным…», то есть это «не неизвестный факт, сообщенный специфическим образом, но… то, что было скрытым…Таким образом, это тайны о Божьем правлении»4. Однако те, кто имеет жесткие сердца и слепые глаза, неспособны видеть духовные вещи. В этом и состоит причина непонимания. Но «вам дано знать тайны Царствия…». И последнее. В отношении к доктрине притчи «не использовались для пояснения, но напротив: доктрина использует притчи как иллюстрации к ней» (Верклер Г.А., 1996, с.109).

Краткая история толкования.

Начиная со времен Нового Завета, притчи толковались как аллегории, то есть как совершенно мистические истории, где каждая деталь имеет самостоятельное значение. С того времени в истории было несколько важных периодов в развитии принципов толкования текстов. Наиболее важную роль сыграл в этом историко-грамматический метод, в рамках которого философы и теологи предприняли много исследований, в частности, в период пост-рационализма. Хотя аллегорический метод подвергался критике задолго до этого, ученые, о трудах которых пойдет речь, проделали серьезную работу и достигли немалого прогресса, разработав определенные методы и принципы в толковании евангельских притч.

В первую очередь необходимо выделить труды Иоахима Иеремиаса и его предшественников — К.Додда  и  А.  Юлихера.  Юлихер предпринял первые шаги в понимании притчи как литературной формы, хотя он игнорировал значение использование притч в иудаизме. Он начал рассматривать притчи с позиции классической античности (при этом отодвигая личность Христа на второй план) и пришел к выводу, что суть евангельских притч — это моральные наставления. Додд выявляет два важных пункта с позиции литературной критики. Его позиция лежит в интерпретации притч как метафор или сравнений, при этом он подчеркивает реализм первых, имея в виду непосредственную связь с жизненным опытом людей.

Иеремиас внес свой вклад в области текстуальной критики, то есть в воспроизведении притч в их первоначальной форме — так, как их преподал сам Христос. Иеремиас также признает тот факт, что в первых христианских общинах притчи были истолкованы заново, в частности при переходе из устной формы в письменную. Он понимал притчи в рамках употребления их раввинами в иудаизме и на этом основании сделал вывод, что целью притч Иисуса было иллюстрировать, пояснить и защитить Его учение (поскольку раввины использовали этот метод по отношению к закону). Однако ценность исторического подхода в позиции Иеремиаса не обусловливается контекстуализацией, т. е. он считает, что тексты Писания говорят непосредственно к аудитории — к слушателям или к читателям, кто бы они ни были и в какое бы время ни жили.

Другие богословы достигли немалых результатов в отношении разработки новых идей и принципов понимания притч как на уровне литературного (в особенности, Виа и Кроссан) и исторического, так и текстуального критицизма. Например, Уайлдер, проводя различие между сравнением и метафорой, представляет притчу как образ, который открывает нечто. Он показывает важность литературных средств в провозглашении Царства Божьего и в самих притчах, именуя первое (сравнение) образом, а последнее — метафорой. Виа же представляет притчу как эстетический объект, делая акцент на тщательном анализе развития сюжета истории в тексте, выявлении главного действующего лица и места действия. Однако он мало уделяет внимания диалогу между текстом и интерпретатором.

И, наконец, Кроссан понимает притчи как поэтические метафоры и расширенные повествования, рассматривая их (как и Юлихер) в контрасте с аллегорией. Также с позиции текстуального критицизма его (Кроссана) исследования получили наибольшее признание после Иеремиаса. Что касается исторического критицизма, то здесь немаловажную роль сыграла разработки Кроссана «притч — парадигм» и подразделений их на группы о пришествии (advent), обращении (reversal) и действии (action).

Итак, новые достижения в развитии герменевтики притч выражаются в следующем: притчи — это не аллегории (Юлихер); они помещены в эсхатологический контекст (Додд); должны восприниматься в свете оригинального культурно-исторического контекста (Иеремиас); являются эстетическими объектами (Виа); могут функционировать как поэтические метафоры. Каждая из этих разработок способствует тому, чтобы открыть в притчах новую глубину и побудить читателя увидеть их ценность и переосмыслить собственный подход и понимание.

В. Антоненко.

Принципы толкования притч Иисуса Христа и их понимание евангельскими христианами России.

Богословские размышления #4, 2004.

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: