Святая Троица и взаимодействие между Духом и Сыном Божьим.

В категориях: Бог творения, творчества и красоты,Личность, обращенная к Богу

дух

Юрген Мольтман,

О Святом Духе необходимо говорить в двух отношениях: истории Христа с Богом и нашей истории с Христом. Невозможно говорить о Христе, его личности и деятельности, не упоминая одновременно о его опыте Бога и Святого Духа. Поскольку он говорит, действует и идет своим путем, черпая из опыта Духа, Дух предваряет явление Христа. Было бы ограничением говорить только о ниспослании Духа воскресшим Христом. Но именно так выглядела западнохристианская тринитарная формула.

С добавлением filioque к Никео-Константинопольскому Cимволу веры Дух оказывается изначально подчиненным Сыну, Сын занимает по отношению к нему приоритетное положение. Эта тринитарная структура действительно ясно вырисовывается из истории спасения, но именно, только лишь в опыте Духа общины, которая основана в ожидании ниспослания Духа прославленным Господом. Христологическая пневматология жестко закрепляется в контексте такой тринитарной формулы как единственная возможная форма пневматологии. Если же учесть тот опыт Духа, которым руководствовался сам Христос, и задаться вопросом о том, какая тринитарная структура при этом проступает, мы обнаружим, что Дух исходит от Отца и формирует Сына, почивает на нем и изливается из него.

В таком случае роли Сына и Духа переставляются: Сын исходит от Отца и формируется Духом. Христос исходит, так сказать, a Patre Spirituque, хотя было бы предпочтительней обходиться без всякого уравнивающего «и» в тринитарной формуле. Но такая перестановка возможна лишь в том случае, если снова убрать из западного Символа filioque и остановиться на исхождении Духа только от Отца. Тогда непринужденно возникает образ Отца, произносящего свое предвечное слово дыханием предвечного Духа. Отец рождает Сына силой предвечного Духа. Он выдыхает предвечного Духа в присутствии Сына. При таком образе слова и дыхания Сын и Дух одновременно исходят от Отца. Нет никакого первенства одного перед другим. Мы говорим о Духе, когда говорим о предвечном рождении Сына от Отца. Мы говорим о Сыне, когда думаем об исхождении Духа от Отца. Тогда становится возможным воспринять взаимность между Святым Духом и Христом-Сыном в ее многообразных проявлениях.

Это не два отдельных акта – исхождение Сына от Отца и выдыхание Духа Отцом. Скорее предвечное рождение Сына и предвечное исхождение Духа от Отца, при всей их различности, настолько соединены, что Сына и Духа следует рассматривать не рядом друг с другом или поочередно, а друг в друге. Если Дух исходит от Отца, тогда этот исход предполагает Сына, ибо Отец только тогда Отец, когда он находится в отношениях с Сыном. Если Сын рождается от Отца, тогда Дух присутствует при этом рождении и являет себя в нем. Но это возможно лишь при условии, что Дух не только почивает на Сыне и не только являет себя при его предвечном рождении, но, когда уже само рождение Сына от Отца сопровождается исхождением Духа от Отца. Дух немыслим без Сына, Сын немыслим без Духа. Трудность понимания этого связана с тем, что в троичном учении были смешаны две различные метафоры:

  1. Предвечное рождение Сына от Отца, чему соответствует Иисусов опыт Бога «Авва».
  2. Предвечное высказывание Слова Богом в дыхании Духа. Поскольку Сын одновременно понимался как Логос, представления об Отце-Сыне смешиваются с представлениями о Духе-Слове. Если себе это прояснить, трудности оказываются преодолимыми.

Очевидно тринитарный характер носит также событие веры: “Никто не может называть Иисуса Господом, как только Духом Святым” (1 Кор 12:3), и “Никто не может прийти ко Мне, если не привлечет его Отец” (Ин 6:44).

«Взаимосвязь между пневматологией и христологией должна рассматриваться как основополагающий принцип христианского богословия». Но это экуменическое требование может быть выполнимо лишь в том случае, если отказаться от христомонизма, избегать экзальтированной пневматомании и ставить христологию и пневматологию в рамки охватывающей их тринитарной структуры. Она сохраняет теоцентризм в противоположность христо- или пневматоцентризму. Только в ней становится возможным постижение исторических взаимодействий между Духом и Христом, Христом и Духом.

Упорядочивая эти фрагменты богословского учения, мы не стремимся к новому схематизму. Тринитарное учение как выражение опыта Бога в лицезрении Христа и общении Духа имеет доксологическую форму. Поэтому в нем не допускаются такие определения, которые утверждали бы нечто ради его подчинения. Всякая форма мышления и изложения, чувствования и действия, страдания и упования, которая обращена к бесконечному, вечному Богу, носит доксологический характер. Все это выражает потрясающий опыт и глубокое ожидание Бога. Это линии жизни, которые ведут к живой реальности самого Бога. Говорить, петь, мыслить о Троице можно только исходя из этой доксологической взаимосвязи и принимая ее во внимание, если мы хотим отдать должное нашему божественному визави. «Понятия творят идолов, только изумление что-то понимает», – говорил Григорий Нисский30. И это изумление по поводу Бога при всей жажде познания единственно отражает бездонную глубину божественной тайны. Богословское говорение о Боге исходит из доксологического говорения с Богом и остается говорением перед Богом. Эта особенность наилучшим образом сохраняется в апофатической манере богословского описания опыта Бога. Это означает не ограничивать познание или обеднять мышление, а наоборот, освобождать познание в «широком пространстве» Духа Божьего, который «исследует глубины божества» и предлагает необъятное богатство для мысли.

 

 

  • 4. ОЖИДАНИЕ ДУХА В УПОВАНИИ И СТЕНАНИИ

Как в иудаизме, так и в христианстве опыт божественного Духа рождает новые, немыслимые жизненные ожидания. Опыт Духа обосновывает эсхатологическую жажду совершения спасения, искупления тела и нового творения всех вещей. Движимые Духом, христиане восклицают: Маранафа! «Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Откр 22:20). Именно опыт Духа делает христиан в любом обществе беспокойными и бесприютными, жаждущими наступления царства Божьего (Евр 13:14), поскольку именно опыт Бога подвигает их к тому, чтобы прекословить и сопротивляться безбожному миру насилия и смерти. Дух обогащает их опытом и надеждой, но делает бедными и одинокими в этом извращенном мире. В призывании Духа распознаются и приносятся Богу вопли онемевших, взывающие из глубины. В молении о нисхождении Духа люди открываются его пришествию. Мы хотели бы исследовать два аспекта ожидания Духа.

  1. Позитивный аспект

Чем глубже Дух переживается в сердце человека и в общине, тем более уверенной и твердой становится надежда на его всеобщее пришествие. Павел более других эсхатологически интерпретировал присутствие Духа. Современный опыт Духа – «начало» (curapxii) и «залог» (appa(3(6"v) грядущего царства славы (Рим 8:23; 2 Кор 1:22; 5:5; Еф 1:14). В нем уже теперь заместительно и в предвосхищении переживается опыт нового творения всех вещей. Харизматические силы Духа, которые в опыте Духа пронизывают тело и душу, суть не «сверхъестественные» дары, а «силы будущего века» (Евр 6:5). Поэтому опыт Бога описывается как новое рождение к истинной жизни; личное возрождение, в котором предвосхищается возрождение всего мироздания. Павел описывает опыт Духа как «начаток» грядущего урожая (Рим 8:23).

Таковы образы надежды, при помощи которых современный опыт Духа описывается как опыт нового начала жизни: весна жизни, новое рождение и новое начало. Если современный опыт Духа понимать как присутствие грядущего нового творения всех вещей, тогда и новое творение всех вещей будет представлено как совершение того, что уже сейчас опытно переживается. Тогда «животворящий Дух» пробудит мертвых к вечной жизни и изгонит власть смерти из всего творения. На место косности заступит танец, дабы все творение могло включиться в радостное хвалебное песнопение. В этом смысле он одухотворит все творения вкупе с их жизненным пространством на небесах и на земле. Это следует понимать не в смысле спиритуализации, а в смысле витализации творения. Эта надежда на новое творческое действие Духа над всеми живыми существами проистекает не из скудости теперешнего опыта, а из преизбытка опыта Духа и неудержимой радости пришествия Бога в мир. «Чем более пациент выказывает симптомы излечения, тем более усугубляются беспокойство и ожидание. Таково парадоксальное положение чад Божьих в мире. Главная причина их надежды не в том, что им чегото недостает, а в том, что они уже получили»31.

  1. Негативный аспект

Когда приближается свобода, цепи начинают тяготить. Если бы не было вообще никакой свободы или если бы надежда на освобождение умерла в нас, мы бы привыкли к цепям и уже не чувствовали бы их. «Bend down so low, ‘till dawn don't bother you no more»  “Нагибайся так низко, чтобы униженность не беспокоила тебя”  – Прим.пер.) – говорит печальная мудрость негритянских рабов южных штатов США. Вероятно, все мы, каждый по-своему, настолько привыкли к жизненным лишениям, что уже не замечаем их. «Счастлив тот, кто забудет то, что уже нельзя изменить», – лгал немецкий шлягер периода Второй мировой войны. Если мы вопреки этому через положительный опыт внезапно осознаем, что многое все же следует изменить, а с жизненными лишениями не следует мириться, мы начинаем беспокоиться и страдать, прекословить и сопротивляться. То, что считалось и должно было считаться невозможным, благодаря такому опыту становится возможным. Цепи начинают тяготить, ибо мы уже чувствуем в себе силы их разорвать.

Положительная сторона свободы и полноценной, подлинной жизни вначале воспринимается узниками и людьми с ограниченными возможностями как отрицание негатива. Мы еще не знаем, как выглядит подлинно свободная жизнь, но уже испытали притеснение и знаем, что его не должно быть. Кто экстраполирует положительные стороны счастливого опыта сегодняшнего дня на будущее совершение, легко теряет ощущение реальности и превращается в мечтателя. «I have a dream» Мартина Лютера Кинга отличает от мечтаний в религиозных уголках наших церквей определенность отрицания. Мы всегда реалистически воспринимаем позитив вначале через определенность отрицания того негатива, который мы испытали. Эсхатологические образы будущего в иудейской и христианской традициях сильны в определенности отрицания негатива и открыты развитию позитива. Это необходимо делать во имя будущего. Что будет потом? «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр 21:4). О позитиве говорится лишь, что «они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их… И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое» (Откр 21:3.5). Поскольку только положительный опыт может открыть негативность пережитого отрицательного опыта, его в данный момент можно описать только в форме определенных отрицаний негатива. Но отрицание негатива со своей стороны предполагает пережитый позитивный опыт, ибо из чистого отрицания негатива не рождается еще ничего позитивного, поскольку из негативных предпосылок нельзя вывести позитивных следствий.

Определенное отрицание негатива является причиной того, что современный опыт Духа никак не может выражаться исключительно в избытке радости о наступлении спасительного будущего, но не в меньшей мере – и одновременно – выражается в глубинном стенании этого неискупленного мира. Дух Божий переживается стимулирующими утешающим там, где он ведет к молитве, плачу и стенанию о Боге: «Молитва всегда будет голосом тех, у кого будто бы и нет голоса – и в этом голосе всегда слышится тот “сильный вопль”, который Послание к Евреям (5:7) приписывает Христу»32. Там, где народ унижениями и преследованиями заставляют молчать, зачастую только молитва поддерживает живой его надежду, которая не дает ему отчаяться. Молитва, стенания, плач и вопль к Богу – не какието религиозные дары или достижения, а реальное выражение той бездны, в которой оказались люди и которую они обнаруживают в своих сердцах. Где слышен вопль из глубины, там присутствует Дух, который «подкрепляет нас в немощах наших» (Рим 8:26), когда мы замолкаем от боли. Можно даже сказать, что уже сам вопль к Духу уже является воплем Духа. Воздыхание скованного творения принимается воздыханием живущего в нем Духа и приносится им к Богу. Вопль к Богу сам по себе божественен. В человеческой тоске по Богу скрывается притягательная сила Бога для людей. То, что в литургии называется «призыванием Святого Духа», эпиклезой, в реалиях этого мира идентично воплю de profundis, как говорит Псалом 130:1: «Из глубины взываю к Тебе, Господи».

В начале любого опыта божественного спасения стоит вопль из глубины: восклицание народа Израиля, измученного египетским рабством (Исх 3:7), предсмертный возглас Христа на римском кресте (Мк 15:34). И Бог слышит крик из глубины бедствия: он выводит свой народ из притеснения в край свободы. Он ведет своего Христа из смерти в вечную жизнь нового творения. Сегодня к Богу возносится вопль притесненного народа и молчание умирающих детей из третьего мира: это стенание Духа. Из глубин разрушенной природы земли возносится к Богу воздыхание мучимого и эксплуатируемого человеком творения: это стенание Духа. Эпиклеза Святого Духа в христианстве соотносится с этим стенанием Духа из глубины и необходимо вмещает его в себя, поскольку один и тот же Дух проникает и глубины творения, и глубины божества.

Перевела с немецкого Ольга Хмелевская

Юрген Мольтман,

Тринитарный опыт Духа. Глава из «Дух жизни. Целостная пневматология».

Страницы: Богословие. культура. образование, 19:4 (2015) С. 495–512, Библейско-богословский институт св. Апостола Андрея, 2015.

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: