Человеческие и демонические структуры мира сего.

В категориях: Движение все – но цель еще лучше,Преображаясь и возрастая

reform

Владислав Бачинин, доктор социологических наук.

Человек из Вавилона и человек из Скотопригоньевска.

В современном постмодерном мире продолжается процесс расползания секулярных начал по всем сферам практической и духовной жизни. "Ядерное человечество", вступившее в пору духовной зимы, продолжает поклоняться идолам прогресса, науки, денег, футбола. Антиреформация в виде духовной стагнации давно уже захватила в плен бесчисленное множество человеческих душ, социальных институтов и церковных структур.

Итоговые тексты последних Евангельских соборов России говорят много верного и справедливого о современном городском человеке. Несомненно, что этот тип – один из наиболее сложных объектов реформаторского внимания. Существующий в новом Вавилоне, он концентрирует в себе все девиации неовавилонской цивилизации. Его жизненное кредо: "Могу обходиться без необходимого, а без излишнего не могу". Оттого его духовное здоровье подорвано, духовный слух и духовное зрение почти утрачены, духовный потенциал крайне скуден. А это приводит к тому, что из внесекулярного пространства до него очень трудно достучаться.

Проблемные поля христианской антропологии и христианской урбанистики поистине неохватны. И, может быть, соборной реформационной мысли стоит его заузить, чтобы сфокусировать внимание преимущественно на российском человеке. Это необходимо по той причине, что он – фигура совершенно особенная и крайне сложная. У него, наряду с общими признаками, сближающими его со среднестатистическим гражданином мира, имеются сугубо частные, весьма специфические социокультурные, социально-психологические, ментальные и прочие свойства, без учёта которых будет невозможно помогать ему в его метанойе, в деле приведения в норму его разорванного сознания, расстроенного ума и заблудшей души. Стоящий у исторической развилки между вырождением и возрождением, он, если предоставить его самому себе, скорее всего, двинется по первому пути, поскольку тот для него привычен. Ведь уже почти сотню лет он, жертва сокрушительной антропологической катастрофы, движется по линии культурной деградации и духовного вырождения, так что все имевшиеся духовные ресурсы и лимиты им практически исчерпаны.

Необходимости сузить проблемное поле реформационной антропологии в указанном месте сопутствует необходимость расширить его в другом месте. Ведь кроме горожанина, человека из Вавилона, в России существует и другой социокультурный тип – человек из Скотопригоньевска, российский провинциал, проживающий в маленьких, полугородских-полусельских поселениях, а также в сугубо сельской глубинке, где особенно болезненно ощущается процесс постепенного превращения России в мировое захолустье. Это треть всего населения страны и оставлять её без внимания негоже. Иными словами, в реформационном дискурсе должна обрести своё место, как мне кажется, не только христианская урбанистика, но и христианская реформационная провинциалогия.

Демонические структуры мира сего

У нынешней перманентной реформации препятствия серьёзны, а оппоненты сильны и влиятельны и не могут быть побеждены лобовыми атаками. Они располагаются как внутри жизненного мира христианина, так и вовне. Внутри – это прежде всего инертность самих евангельских христиан, пока ещё не слишком склонных к масштабным религиозно-гражданским инициативам. Вовне же – это, во-первых, секуляризм, заставляющий миллионы людей блуждать в экзистенциальных лабиринтах и ведущий их к духовным катастрофам.

Во-вторых, это окостеневший, омертвевший отечественный византизм, приведший самую массовую конфессию страны, православие, к кризису духовности, к историческому поражению и способствующий происходящим ныне внутри него процессам морального разложения. Одним из красноречивых свидетельств этого служит нынешнее перемещение эпицентра публичных церковно-общественных скандалов на самый верхний, патриарший уровень. И, наконец, в-третьих, это имморальная полицейская государственность, поощряющая религиозную ксенофобию, и то открыто, то тайно препятствующая духовному возрождению нации.

В рамках нынешнего состояния дел роковая "симфония" имморального полицеизма и деморализованного византизма не оставляет места для надежд на духовное исцеление тяжко больной нации средствами такого тандема.

Реформацию совершает Бог, революцию делает дьявол

Невозможно согласиться с теми, кто склонен ставить понятия реформации и революции в один ряд и даже толковать одно через другое. Ведь "по плодам их узнаете их" (Мф.7,16), а плоды Реформации и социальных революций разительно отличаются друг от друга. Те позитивные нововведения, которые иной раз приписывают европейским революциям, на самом деле являются плодами контрмер и контрусилий, сумевших преодолеть и обезвредить разрушительный запал революционаризма и вырваться из морока революционных синдромов.

Реформация и революция – это понятия из разных ценностных миров с разными языками, разной онтологией, аксиологией, деонтологией и экзистенциалогией. Если реформация теоцентрична, то революция антропоцентрична. Краеугольный камень реформации – теономия с присущим ей стремлением людей постичь и исполнить волю Божью. Её инициаторы и вершители слышат vox Dei. Основание революции – человеческое своеволие, сознательно пренебрегающее волей Божьей и всеми Его заповедями. Вектор первой устремлён на сближение с Богом, вектор второй имеет противоположную, сугубо богоборческую направленность. Первая демонстрирует правоту Бога, вторая – неправоту человека. Если реформация как текст, как концепт – это конструкт, то революция – это деструкт. Первая несёт в себе силу преобразования, вторая – силу взрыва. Первая не может руководствоваться принципами "цель оправдывает средства" и "всё позволено", а вторая делает их своими главными инструментами. Первая может быть благословенной, вторая же с присущим ей демонизмом – всегда проклятие, расплата за глухоту к повелениям свыше, за богоотступничество. Реформацию совершает Бог, революцию делает дьявол. Поэтому между этими двумя концептами и стоящими за ними реалиями нет моста, а есть пропасть. И удерживать их в дискурсивном пространстве на равных – значит оскорблять Бога и угождать дьяволу, быть его адвокатом.

В стране, принявшей сто лет назад в свою кровь огромную дозу наркотика революционаризма-демонизма, осатаневшей от чудовищной передозировки, и продолжающей из-за неё и сегодня, спустя почти сто лет, корчиться в судорогах духовной аномии, кремлёвского цинизма, этатистского произвола и общего морального распада, не пристало играть в интеллектуальные игры с понятием революции и пытаться выжать из него капли чего-то позитивного. Подобные игры равносильны опасным манипуляциям с именами князя тьмы и с понятиями из его лексикона. В положительном, созидательном, творческом отношении они абсолютно пусты. Более того, их природа исключительно отрицательна. Помочь нам они ничем не могут, а вреда в них сколько угодно. Так и слово революция с его демонической начинкой лучше вообще не трогать в христианских дискуссиях о реформации, отведя ему соответствующее место в экспозициях исторических музеев, на выставках экспонатов интеллектуальной и социальной истории. Тем более, что в современном языке нет недостатка в понятиях, адекватно отображающих самые разные формы социальных скачков, исторических спуртов и духовных прорывов.

В попытках идеализации революции есть много такого, что в психологическом отношении сближает их с историей духовных блужданий Михаила Врубеля, автора известной живописной "демонианы". Больной художник с повреждённым сознанием, медленно соскальзывавший по наклонной в бездну безумия, оставил нам потрясающие по своей живописной силе образы князя тьмы. Зло предстаёт у него ослепительно прекрасным, притягательным, завораживающим. Перед силой эстетического соблазна, исходящей от него, трудно устоять. И жертвой этой искусительной эстетики в первую очередь становится секулярное сознание.

Нечто подобное происходило и происходит с понятием революции, с её "смыслообразом". Именно секулярное сознание первым когда-то подпало под его мрачное обаяние, вознесло его чуть ли не до небес, сотворило из него идола, истово служило ему и курило ему идеологический фимиам. И сегодня секулярный рассудок продолжает оставаться в плену его тёмной, инфернальной эстетики, берёт на себя роль его апологета и даже, попадая временами в христианские сообщества и предпринимая неуклюжие попытки поговорить о революции на религиозно-метафизическом наречии, пробует курить ему квазитеологический фимиам.

Обсуждение на Facebook

archipelag.ru

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: