Цель экуменического диалога взаимное познание и общение, все остальное — дело Святого Духа.

В категориях: Верующий в обществе – границы возможного и допустимого,Христианин и общество

диал

Как развивалось экуменическое движение христианских церквей.

Алексей Юдин – кандидат исторических наук, доцент Центра изучения религий РГГУ, ответственный секретарем Католической энциклопедии.

Поначалу, естественно, там не было ни католиков, ни тем более православных. Протестанты опасались, что католики хотят затащить их обратно, в свою римскую историю, а православных воспринимали вообще как каких-то дремучих дедов с бородами, погрязших в историческом прошлом. Будущее же, полагали протестанты, принадлежит как раз им, протестантам. Позднее они начали обращать внимание на Восток — для протестантизма восточное направление христианства было более востребованным, а Рим — ну, Рим есть Рим, это враждебный папизм.

И уже в 20-е гг. ХХ в. православные примкнули к экуменическому движению (первыми из непротестантских конфессий), причем вполне официально. А католики подошли к этому вопросу только после II Ватиканского собора 1962–1965 гг. Но до сих пор Католическая церковь не является членом экуменического Всемирного Совета Церквей, а, например, Русская православная церковь является. Правда католики участвуют в работе комиссии «Вера и церковное устройство», которая занимается теоретическими, богословскими вопросами, но в целом подход к экуменизму у них такой: «Вы, ребята, сначала разберитесь сами с тем, какая вы церковь, а там мы посмотрим».

Предмет экуменического разговора — это вещи богословского порядка, устройства общины или вопросы прозелитизма, миссионерской деятельности?

Устройство общины, то есть церкви — это экклесиология, учение о церкви. Это богословский вопрос. Здесь экуменизму свойственна крайняя неопределенность. «Ты церковь в крапинку — ну и будь ей, раз у тебя такая церковная идентичность. А вот я — церковь в полосочку. И называть тебя церковью не обязана. Но при этом, сами для себя, мы обе — церкви». То есть с одной стороны — Русская православная церковь, а с другой — какая-то довольно либеральная протестантская «церковь в крапинку». И обе они — церкви в экуменической «системе координат».

Для православия это очень большая проблема. Православные постоянно об этом говорили и говорят. Поэтому даже теоретическое обоснование вступления РПЦ в ВСЦ в 1961 году было представлено очень аккуратно. Митрополит Никодим (Ротов), тогдашний глава Отдела внешних церковных сношений Московского патриархата заявил, что это шаг «нельзя рассматривать как церковный в экклезиологическом смысле слова акт». Митр. Никодим предпочитал говорить не о «вступлении РПЦ в ВСЦ», а о «соглашении между руководством РПЦ, с одной стороны, и руководством ВСЦ, с другой стороны, о включении представителей РПЦ в постоянное сотрудничество с представителями других Церквей, объединившихся в экуменическом содружестве, именуемом ВСЦ». Тем не менее, как бы то ни было, православные церкви вошли в этот экуменический поток раньше, чем католики. Те сопротивлялись еще четыре года.

Экуменизм — это пространство диалога, своеобразный межхристианский полигон, на котором постоянно что-то обкатывается. Вечные обвинения в том, что экуменисты притязают на создание некой «сверхцеркви», под эгидой которой хотят всех объединить, всех туда затащить — это чистой воды конспирология. Это никогда не было задачей экуменического движения. У него вообще с самого начала не было никакой конкретной цели. Практический и теоретический диалог, взаимное познание и общение и были по сути его самоцелью. Как говорили ранние лидеры экуменического диалога — «все остальное — дело Святого Духа».

Все то, что было прежде в истории — всевозможные «прения о вере» — это состязания тех, кто стремится быть более правым. Часто с заранее предрешенным результатом. А диалог — это попытка понять, о чем и как говорит другой человек. Взять, например, очень остро стоящую между православными и католиками проблему Filioque. Кто может сейчас внятно объяснить суть этого спора? Как-то одна культурная дама спросила другую, не менее культурную: «А что это такое у католиков за филиокве? Они что с ним делают?» Та подумала и дала блистательный ответ: «Они его на Пасху красят».

Конечно, ирония не спасает от незнания. Да и среди современных богословов можно порой услышать весьма диковинные суждения по этому поводу, причем совсем не ироничные. Мне приходилось слышать от достаточно образованных православных такие высказывания: «Ну как же, отсюда, из филиокве выходит вся папистская теология! И прежде всего догмат о папской безошибочности!» То есть мало кто помнит, или, допустим, не хочет вспоминать о первопричинах возникновения этого богословского дополнения в Символе веры: об арианской угрозе в Испании в VII в., о Толедском соборе 681 года. И в результате Filioque в массовом православном сознании превратился к некий фантом, какой-то псевдобогословский ядерный гриб.

Пусть это лишь аспект, да еще и «выдранный» из исторического контекста, но это все же ключевой элемент догматики. Сколько копий сломано…

Это, конечно, была вынужденная мера в определенных обстоятельствах… Восток, конечно же, очень напрягает, что это было принято в обход него и якобы нарушает постановления Константинопольского собора 381 года о неизменности исповедания веры. Это сложный, очень сложный вопрос — может ли меняться исповедание веры, тем более символически выраженное (Символ веры есть символ, не так ли?). Иными словами, существует ли динамика развития и изложения вероучения?

Сама постановка вопроса в такой формулировке всегда напрягала христианский Восток. Его церкви признают семь Вселенских соборов — с первого Иерусалимского 49 года до II Никейского 787 года, который признается седьмым вселенским. А католики прибавляют к этим семи еще 14 «своих» вселенских соборов, поэтому у них II Ватиканский собор считается 21-м вселенским. По этому поводу в начале 60-х годов XX века был большой переполох. Как называются вселенски соборы на новоевропейских языках, которые впитали в себя латынь? Ecumenical, œcuméniques, ökumenisches, т.е. «экуменические»! После объявления о созыве II Ватиканского вселенского собора лидеры экуменического движения всполошились: как же, католики собирают свой «экуменический» собор, чтобы присвоить нашу подлинно экуменическую инициативу! Опять папизм в бою!

К тому времени экуменическое движение уже полностью созрело, с 1948 года существовал Всемирный Совет Церквей. И экуменическая, вселенская терминология зазвучала по-иному в новом контексте. Традиционно, и для католиков, и для православных греческий термин οἰκουμένη, ойкумена — это вся христианская вселенная исторически в формате империи, а протестанты-экуменисты наделили это слово новым значением, и это значение уже прижилось в самом широком контексте.

Границы экуменического диалога.

Экуменический диалог — это, безусловно, синоним межхристианского. И за пределы общехристианского диалога он не выходит. Если говорить шире — о межрелигиозном диалоге, например, диалоге авраамических религий христианства, ислама и иудаизма или еще шире — христианства, буддизма и индуизма, то это уже, конечно, совсем не экуменизм. Это уже иная реальность, которую очень хорошо типологически иллюстрирует католическая энциклика Ecclesiam suam 1964 года.

Это очень серьезный документ папы Павла VI, в котором пространство диалога представлено в виде концентрических кругов. В центре, конечно, находится Католическая церковь, и малый круг вокруг нее — это внутрицерковный диалог; следующий круг — общение с иными христианскими исповеданиями, третий, более широкий круг — все мировые религии, и, наконец, последний, самый широкий круг — это внешний, по преимуществу нерелигиозный мир.

Такая модель очень удобна для анализа потенциального диалога для церкви, будь она католической или православной. Принципиально важно, что признается возможным диалог с внешним миром, который может быть индифферентен или даже агрессивно настроен по отношению к религии. Здесь, как говорится, почувствуйте разницу с католическими документами XIX в.: знаменитый Syllabus, приложение к энциклике Quanta cura папы Пия IX (1864), осуждал современную культуру в «главнейших заблуждениях нашего времени» и, соответственно, отрицал любую форму диалога.

Экуменический диалог и миссия церкви.

Вот тут и возникает проблема: как соотносится диалог и миссия, изначальное призвание церкви. Выход может быть найден такой: диалог даже без какой-то определенной цели уже есть миссия, как внешняя, так и внутренняя. Ведь если существуют проблемы взаимопонимания, то их надо проговаривать. Это важно для всех участников диалога, поскольку не только ведет к общему пониманию проблемы, но и проясняет собственную идентичность.

Возьмем для примера тему современного атеизма, которая очень сложно обсуждались на том же Втором Ватиканском соборе. В то время уже существовал государственный атеизм в Восточной Европе — от албанского, крайне жесткого, до польского, сравнительно мягкого. Но так или иначе в странах коммунистического блока доминировал системный атеизм государственного образца. А с другой стороны, в Западной Европе присутствовал интеллектуальный атеизм. Существовали его гуру, Сартр, например. Такое красивое интеллектуальное фрондерство.

И на обсуждениях между католическими епископами, сумевшими приехать из Восточной Европы, и западноевропейскими (Латинскую Америку не берем — это вообще другая история) возникало непонимание: для одних атеизм был просто интеллектуальным вызовом, а для других представлял собой жесткую политическую реальность, в которой верующие должны были как-то выживать. И то, и другое, конечно, воспринималось как реальная угроза устоям веры. Но — по-разному.

Необходимость вести политический диалог с атеистическими государствами коммунистического блока породила ватиканскую Ostpolitik — «восточную политику» времен папы Павла VI: с коммунистическими властями нужно договариваться, нужен политический компромисс в религиозных вопросах. Но, как сказал архитектор этой Восточной политики государственный секретарь Ватикана кардинал Агостино Казароли — «это был не modus vivendi, а modus non moriendi» — нужно делать что-то, чтобы не дать умереть верующим в коммунистических странах. Это был чисто политический диалог с реально поставленной целью. Этот диалог вела ватиканская дипломатия в формате переговоров с представителями коммунистических властей, в том числе и советских, но неофициально, конечно.

Получается, что межконфессиональный диалог (хотя бы на уровне христианских конфессий) — это очень долгий процесс с непонятным результатом, причем сам процесс важнее результата?

Именно так, часто процесс важнее результата. Кстати, у Владимира Соловьев в «Повести об антихристе» пророчески угадано, что процесс христианского воссоединения может иметь метаисторический результат, который проявится на грани или даже за гранью истории. Но христиане должны постоянно прилагать усилия, чтобы подойти к этой грани, исполнив свое историческое дело.

И все же: всякий ли межхристианский диалог — экуменический? Если да, то опасения РПЦ и риторика некоторых ее представителей понятны и оправданы: коварные протестанты-модернисты искушают честных традиционалистов,  экуменизм есть «предательство Христианской православной истины во имя практической пользы и удобств в земной жизни». Стало быть, и диалог никакой по-настоящему невозможен. Можно пытаться образумить заблудших, вернуть в лоно истинной веры, но и только — только об этом с ними и можно говорить. А все, что они там — о понимании, о «разных истинах», о единении христиан и церквей — ересь и манипуляции с тем, чтобы всех согнать в одну «суперцерковь» под своим главенством.

Идея о строительстве «суперцеркви» не имеет под собой никаких оснований. Никогда перед экуменическим движением такой задачи не ставилось, ни о каком экклезиологическом мегаконструкте речи никогда не шло. Эти обвинения сильно отдают конспирологией.

svop.ru

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: