Межхристианский диалог с позиций РПЦ.

В категориях: Личность, обращенная к Богу,Общество, Церковь и власть

диало

Алексей Юдин – кандидат исторических наук, доцент Центра изучения религий РГГУ, ответственный секретарем Католической энциклопедии.

Экуменизм — это пространство диалога, своеобразный межхристианский полигон, на котором постоянно что-то обкатывается. Вечные обвинения в том, что экуменисты притязают на создание некой «сверхцеркви», под эгидой которой хотят всех объединить, всех туда затащить — это чистой воды конспирология. Это никогда не было задачей экуменического движения. У него вообще с самого начала не было никакой конкретной цели. Практический и теоретический диалог, взаимное познание и общение и были по сути его самоцелью. Как говорили ранние лидеры экуменического диалога — «все остальное — дело Святого Духа».

Православные иерархи часто стоят перед вопросом является ли всякий межхристианский диалог экуменическим по существу? Если да, то опасения РПЦ и риторика некоторых ее представителей понятны и оправданы: коварные протестанты-модернисты искушают честных традиционалистов, экуменизм есть «предательство Христианской православной истины во имя практической пользы и удобств в земной жизни». Стало быть, и диалог никакой по-настоящему невозможен. Можно пытаться образумить заблудших, вернуть в лоно истинной веры, но и только — только об этом с ними и можно говорить. А все, что они там — о понимании, о «разных истинах», о единении христиан и церквей — ересь и манипуляции с тем, чтобы всех согнать в одну «суперцерковь» под своим главенством.

Идея о строительстве «суперцеркви» не имеет под собой никаких оснований. Никогда перед экуменическим движением такой задачи не ставилось, ни о каком экклезиологическом мегаконструкте речи никогда не шло. Эти обвинения сильно отдают конспирологией.

С другой стороны, мы видим, что отношение Русской православной церкви, да и всего мирового православия к экуменическому движению достаточно, скажем, неоднозначное, вернее, парадоксальное. Известно, что в среде Русской православной церкви, как и в других поместных Православных церквях существует внушительная оппозиция экуменическому движению. В свое оправдание сторонники участия православных в экуменическом диалоге (в основном иерархи) часто говорят о том, что они присутствуют на межхристианских встречах, чтобы свидетельствовать полноту истины православия. При этом подразумевается, что другие участники экуменического движения должны прийти к этой полноте. Что вряд ли соответствует ожиданиям и намерениям неправославных партнеров в экуменическом диалоге.

И хотя это стандартное обоснование своего участия в таком диалоге происходит очень часто, социологический анализ употребления этой посылки (если его провести), показал бы, что она используется больше «для внутреннего употребления» в православной среде, чем во внешних контактах. Являть величие и полноту православной истины протестантам — стремление, конечно, красивое и интересное, но и у протестантов ведь тоже кое-что есть свое. Скорее всего, это такой способ самооправдания. Католики имеют свою программу, касающуюся экуменизма, очень продуманную и осторожную. И у них есть своя доля участия в экуменических инициативах.

Насколько такой подход русского православия к экуменическому движению, к самой готовности к диалогу, связан с тем, что в отличие от России, где социально-культурно-религиозная традиция прервалась, в Европе она сохранялась. Ведь даже легкая, развлекательная литература европейская, вся насквозь пропитана библейскими мотивами, евангельским духом. Мы же на 70 лет были исторгнуты из этой традиции.

В большей части Европы — безусловно, эта религиозная традиция непрерывна, и она, конечно, оказывает прямое влияние и на культуру, и на иные аспекты жизни. Что же касается России, то я бы предлагал не зацикливаться на этих 70 годах, а заглянуть глубже. За исключением периода некоторого религиозного перевозбуждения при Александре I в начале XIX века элиты в России жили достаточно отстраненно от непосредственного церковного влияния, живого религиозного контекста. Существовал, конечно, предписанный набор религиозных практик, но вот насколько живая религиозность входила в плоть и кровь русской культуры и на каком уровне — это большой вопрос.

Начать хотя бы с того, что социальный статус духовенства в Европе и в России несопоставим исторически. В протестантском, а особенно в католическом мире духовенство — это очень часто представители благородного сословия — князья, графы и так далее. В православии людей с титулами в высшем духовенстве можно пересчитать по пальцам. Среднего сословия, «среднего класса» у нас толком не было в начале XIX в. — остаются крестьяне. Из них и мещан преимущественно и рекрутируется духовенство. Светские элиты не воспринимали тех, кто шел в семинарии (пусть даже из своих «рядов») подобными себе. А в сословном обществе — это серьезная проблема.

Это очень сложная симфония. Во время синодального периода вообще ни о какой «симфонии» говорить нельзя. То устройство, что ввел Пётр I для церкви, ничем особенно не отличалось от устройства любого государственного института, канцелярии, министерства. В основе это был проект Лейбница — организации коллегий (министерств), включая религиозную коллегию. Духовная коллегия, из которой вырос Святейший Синод, была создана по модели протестантского института, в котором был заложен совершенно другой принцип взаимоотношений религиозной и светской власти.

В петровской России же эту модель просто встроили в новую систему государственного управления, уничтожив патриаршество. Но в самом начале — при Петре и позднее в XVIII веке — обер-прокурор просто представлял интересы государства, а сам Синод был преимущественно церковным по своему составу. Обер-прокурор доносил Синоду волю государя, и информировал монарха о решениях Синода. То есть поначалу обер-прокурор был посредником между церковью и государем и представителем монарха в органе церковного управления. Только потом, в XIX в., со времен обер-прокурора Протасова обер-прокуратура перерастает в аппарат управления церковью.

А во времена Победоносцева обер-прокуратура контролировала все. Епископов вызывали в его приемную как сегодня вызывают региональных губернаторов в президентскую приемную, и они сидели там в очереди, ждали, когда обер-прокурор до них снизойдет. Понимания того, что у духовного лица есть еще и священная власть во всей полноте, практически не было.

Вот яркий пример из XIX века. Был такой барон Август фон Гакстхаузен, примечательный человек, выдающийся экономист своего времени, своего рода подвижник в деле воссоединения церквей. Он написал исследование об экономическом укладе России, о его специфике как продолжении прусского пути. Он первым обнаружил (и описал) старообрядцев как автономную социо-экономическую реальность. Он и есть первооткрыватель того самого «русского мира», русской сельской общины, модель которой воспели славянофилы. Кстати, Гакстхаузена переводили петрашевцы и распространяли выдержки из его трудов в качестве прокламаций.

В 1859 году от имени немецких католических епископов он направил письмо митрополиту Московскому Филарету (Дроздову) с предложением инициировать в Русской церкви молитвы о воссоединении церквей. Гакстхаузен не учел, что православному митрополиту по закону была запрещена переписка с иностранцами. А вместо Филарета немецкому барону бодро ответил Андрей Николаевич Муравьев, известный церковный писатель, полемист, а в то время еще и чиновник при обер-прокуроре. Смысл его ответа был таков: в Православной церкви и так трижды в день молятся о соединении всех церквей, но это молитва о сохранении уже существующего единства, а не о воссоединении с кем попало. Так что оставьте нас в покое, барон!

О диалоге со старообрядцами.

Это был опыт крайне неудачного диалога. Речь шла о единоверии, а по существу о церковной унии. В начале XIX века был запущен государственно-церковный проект о воссоединении старообрядцев с господствующей церковью, сначала добровольно-принудительно, а затем и жестко принудительно. Но этот проект по сути провалился.

Между православными «никонианами» и старообрядцами слишком много накопилось жестоких обид и множество вопросов, которые так и остались непроговоренными. Раскол имел очень сложные причины и мощнейшие последствия не только религиозного, но и социокультурного свойства.

Если в Европе в результате Реформации произошло то, что мы называем конфессионализацией — государственно-политическое размежевание по конфессиональному признаку, то в России после Раскола XVII века таких демаркаций не произошло. Все разделившиеся православные остались в одном котле, и внутри этого котла шло бурление. Конечно, Европе для религиозно-политического упорядочивания пришлось пройти через десятилетия религиозных войн, но и в России все происходило достаточно драматично. Во всяком случае, в результате Европа разложила все по полочкам — хорошо ли, плохо ли, но системно, а в нашем отечестве религиозное и социальное напряжение сохранялось под спудом.

А вот тут давайте вернемся к тому определению диалога — пусть и 1968 года — «встречи и поиск взаимопонимания». А искали ли в России это взаимопонимание? Нужно ли оно было? Старообрядцы как социо-религиозная группа достаточно герметичны. Любой иноверец для них нечист — они просто не будут вступать с ним в коммуникацию, чтобы самим не оскверниться. Ведь только они войдут в Царствие Небесное, а все остальные погибнут. Конечно, протестанты могли относиться к католикам так же, но там все-таки были какие-то экономические взаимоотношения, культурная, социальная коммуникация, а в России гигантские пространства: убежали, укрылись в лесах, на горах и в скитах — и все, нету их, и нет необходимости ни с кем общаться. Даже в городской культуре старообрядцы жили достаточно компактно и обособленно.

В Европе (сегодняшней особенно) ситуация диалога рождается естественным путем — людям интересны другие люди иной культуры, путь даже вносящей диссонанс в их собственный уклад. А у нас в отечестве такого особенного интереса друг к другу особо наблюдается. Во многом это вопрос специфики исторического развития. Не складывается как-то в России культура диалога — иные формы коммуникации. Вдобавок культура — это надолго, это очень долгий уровень инвестиций, ожидать здесь немедленного результата, к чему мы так склонны, не приходится.

Как-то в Саратове — там очень интересная, живая ситуация с межконфессиональным диалогом (существует традиционное присутствие православных, католиков и протестантов, не говоря уже о нехристианских религиозных общинах) — мне с жаром рассказывал один православный священник о примере межконфессионального общения XIX века, описание которого он обнаружил в архивах. «Смотрите, — говорит, — вот, нашел такую историю: католики-семинаристы и православные семинаристы сходились на кулачки!» Что тут скажешь? Такая уж у нас традиция —коммуникация через кулачки. Русское народное мордобитие — оно же на самом деле дело такое простодушное, особой злобы там нет. А если пришибут кого ненароком — так это ж не со зла…

В российской провинции есть очень интересные формы межконфессионального общения. Оно идет, но по-тихому. Не то, чтобы о нем умалчивали, его, скорее, не афишируют, исходя из принципа «не навреди». Совместные молитвы вряд ли приветствуются, и уж слово «экуменизм» вообще не употребляется. Проводятся совместные семинары, обсуждения, просмотры кинофильмов. Это очень интересная форма общения — поиск и обсуждение религиозной составляющей в кинематографе (кино — одна из самых динамичных и востребованных форм массового искусства). Часто это проходит под патронатом каких-то православных институций, например, епархиальных семинарий.

Это приносит свои зримые плоды. Отрешившись от доктринальных споров, люди очень хорошо общаются. В сторону откладывают разговоры о римском примате, о Filioque, об униатизме — они находят иные, взаимно интересные темы.

О каноническом общении между РПЦ и РПЦЗ.

Это пример не совсем успешного межконфессионального диалога. Тут же нельзя говорить о том, что эти конфессии — разные. Это два направления одной традиции. Один наблюдательный русский католик написал в 1917 году, что православные в новой ситуации, после крушения монархии, при Временном правительстве, не говоря уж о большевиках, были похожи на детей, потерявшихся на улице. Они ищут, кого взять за рукав, чтобы их отвели домой. Он вовсе не издевался, он искренне сострадал, потому что православные оказались в тяжелейшей и непривычной для них ситуации — в ситуации безвластья. Власти нет! Как быть?! К кому прислониться? В безвластии православная церковь никогда не существовала. Отсюда все эти проблемы, связанные с пресловутым «сергианством»…

Какая-то часть заняла выжидательные позиции, какая-то часть, уподобившись старообрядцам, заявила, что все, благодать в иерархии исчезла, уходим в подполье (катакомбная церковь). Та часть, что выжидала, в какой-то момент поняла, что выживать как-то все-таки надо (тот же modus non moriendi, что в ватиканской восточной политике). А РПЦЗ — это радикально-монархическое направление в эмигрантском православии. Любая изолированная группа — религиозная в том числе — возникшая в результате каких-либо травматических событий, в данном случае революции 1917 года и Гражданской войны, в чуждом ей, «враждебном» окружении будет еще более закрываться и пытаться сохранить «священное предание», свою ортодоксию.

Для многих эмигрантов это очень привлекательно, потому что представляет собой системную альтернативу: дает ответ практически на все вопросы и формирует собственную идентичность. Диалог, компромисс — дело сложное, он подразумевает неоднозначности, а тут — четкое «нет» и четкое «да», без экивоков. Такое жесткое деление на черное и белое. Не удивительно, что Зарубежная церковь вовсе не приняла экуменический диалог и официально осудила его, назвав «ересью ересей»

Сам же Акт о каноническом общении — это политический компромисс, который не всех устроил в Зарубежной церкви. У РПЦЗ было ясно сформулировано миссионерское задание — вот рухнет богоборческая власть, мы вернемся и объединимся. То есть политическое стало регулятором религиозного. Но вот советская власть ушла — и что? А где монархия, где император? Где реставрация? Михаил Сергеевич, Борис Николаевич — это вообще кто? А ведь монархизм для РПЦЗ — религиозный концепт: царь богоданный, последний государь со своим семейством — царь-мученик. В религиозно-политической идеологии РПЦЗ уход богоборческой власти означает неизбежную реновацию империи, ее перезагрузку. Монархия — божественная легитимация законной российской власти.

Беседовал Александр Соловьев.

svop.ru

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: