Конфликт между прогрессом и человечностью: инновационный натиск против сопротивления духовности и самобытности.

В категориях: Аналитика и комментарии,Социология, культурология, история

библия

Вебер Александр Борисович, доктор исторических наук, доцент,

Инновации, понимаемые как получение и применение новых знаний в различных областях человеческой деятельности, – один из главных источников социально-экономического развития. В основе инноваций лежит присущая человеку креативность, способность и стремление экспериментировать, познавать, получать и применять новые знания на практике. Научные революции нового и новейшего времени дали мощные импульсы процессам модернизации, которые определили современный облик мира.

Процессы глобализации, интенсификации информационных связей и интернационализации науки ведут к ускорению темпов научно-технического прогресса. Возрастает его влияние на общественное развитие. Технический прогресс открывает новые возможности развития человека, повышения общественной производительности труда, уровня и качества жизни. В свою очередь, развитие человека, улучшение материальных условий жизни, большая доступность образования и качественного здравоохранения становятся дополнительным стимулом для креативной активности людей.

Научно-технический прогресс – не панацея для решения любых социальных проблем. Эти трудности имеют другую природу – социальную. Значит, выход следует искать в изменении самой модели общественного развития, его оснований.

Инновации – это и новые социальные проблемы. По большей части они амбивалентны. Им сопутствуют явные или скрытые побочные последствия, вредные и даже опасные для людей и окружающей среды.

Однако научно-технический прогресс – не панацея для решения любых социальных проблем. Его успехи порождают иллюзию, будто со временем новые чудо-технологии позволят найти выход из трудностей, с которыми сталкивается человеческая цивилизация на современном этапе. Но эти трудности имеют другую природу – социальную. Значит, выход следует искать в изменении самой модели общественного развития, его оснований.

Возможности научно-технического прогресса не безграничны. Каждое новшество имеет свой предел – убывающую отдачу совершенствования. Создание принципиально новых технических устройств и технологий требует увеличения предельных издержек. Вера в безграничные возможности науки и техники заставляет подчас забывать о непредсказуемых побочных последствиях научных открытий и технических нововведений. Усложнение техники повышает вероятность сбоев и увеличивает масштабы их опасных последствий.

Инновации – это и новые социальные проблемы. По большей части инновации амбивалентны с точки зрения их полезности. Им сопутствуют явные или скрытые побочные последствия, вредные и даже опасные для людей и окружающей среды. Таковы тысячи химикатов, применяемых в производстве, строительстве и в быту, массовая автомобилизация (гибнут миллионы!), сотовая связь (электромагнитные излучения), ядерная энергетика (Чернобыль!), социальные сети интернета (киберпреступность, провоцирование психозов, насилия) и пр. Инновации порождают не только надежды (инновации в медицине, экологические), но и страхи (ядерное, химическое, биологическое оружие).

В качестве «инноваций» нередко используются методы (например – в производстве пищевых продуктов), снижающие издержки, но ухудшающие качество [Варшавский 2014]. Больше проблемных инноваций – больше рисков. С усложнением естественнонаучных знаний труднее становится оценивать возможные отдалённые последствия их применения. Что перевесит в инновационных процессах: новые возможности всеобщего процветания или угрозы? Всё больше фактов, которые заставляют предполагать, что растущие риски, сопутствующие, например, генной инженерии, клонированию, созданию искусственного интеллекта, роботомании могут в чём-то перевесить приносимую этими инновациями пользу.

Негативную роль играет безудержная коммерциализация достижений науки и научно-технического прогресса. Рыночная конкуренция побуждает предпринимателей использовать полученные наукой новые знания для создания новых видов товаров и услуг. Но корпорации не начнут их массовое производство, не создав предварительно спрос на новую продукцию. Поэтому затрачиваются огромные средства на самую изощрённую рекламу («вы этого достойны»!), на искусственное стимулирование новых потребностей, часто иррациональных и просто вредных, опасных как для здоровья и психики людей, так и для окружающей среды.

Компьютеризация по праву считается выдающимся достижением научно-технического прогресса. Но эксперты обращают внимание на то, что гуманитарные последствия информационной революции неоднозначны. Приведём мнение весьма сведущего в этих вопросах эксперта, Джеймса Биллингтона, бывшего в течение многих лет директором Библиотеки Конгресса США: «Поскольку чрезмерные обещания относительно компьютерной революции сделаны, имея в виду скорее вещи, чем людей, компьютерная революция может по иронии превратиться в конце концов в непреднамеренное орудие содействия самоубийству того самого открытого и свободного общества, примером которого она имеет претензию себя объявлять» (Биллингтон 2001: 120). Нынешнее состояние американского общества свидетельствует, возможно, о том, что оно находится на пути к осуществлению этого мрачного прогноза.

Коммерциализация прочно захватила сферу высоких технологий. Один из проектов американского миллиардера и изобретателя Илона Маска – разработка устройства, которое позволило бы физически соединить мозг человека с компьютером. Считается, что это позволило бы увеличить эффективность работы мозга, естественные ресурсы которого к настоящему времени будто бы исчерпаны. (Понятно, что такой симбиоз, если его удастся осуществить, легко смогут контролировать какие-то внешние силы). Некоторые, между тем, идут ещё дальше, развивая идею биотехнологической модификации самого человека – вплоть до изменения биологического вида Homo sapiens, т. е. изменения человеческой природы и формирования «пост-человека». Средством для этого, полагают сторонники «трансгуманизма», послужат генная инженерия, искусственный интеллект и модификация тела человека с помощью искусственных органов, имплантантов. Какие бы обоснования в пользу подобных инноваций ни приводились, опасность экспериментов в этом направлении огромна и не может не вызывать тревоги [Fukuyama 2002].

Осуществятся ли эти проекты, пока трудно сказать, но производимое инновационным натиском новое социальное расслоение уже происходит. Информационная революция порождает на одном полюсе общества высокооплачиваемую интеллектуальную элиту, владеющую новыми знаниями и технологиями, что позволяет контролировать огромные объёмы информации, а на другом – группы рядовых граждан, в основном старших возрастов, опыт и квалификация которых становятся ненужными, и они должны либо переучиваться, либо уходить с рынка труда и перебиваться случайными заработками или пособиями. Появляется так называемый «прекариат» – класс людей, лишённых возможности найти достойную работу и устойчивое место в жизни.

Накопление факторов нестабильности актуализирует значение традиций как социального механизма наследования передающихся из поколения в поколение ценностных установок, определяющих культурную самобытность народа, его национальную идентичность.

Понятно, что подобные тенденции не могут не вызывать массового недовольства и явного или неявного сопротивления. Прямо или косвенно оно находит своё выражение в разных формах – в феномене молодёжных «контркультур»; в волонтёрских движениях, в акциях благотворительности; в действиях профсоюзов, ослабленных, правда, но способных во многих странах поднять трудящихся на протесты против попыток отнять у них прежние социальные завоевания; в сообществах и движениях, выступающих в защиту природы, биоразнообразия, против генетически модифицированных продуктов, узаконения однополых браков, за сохранение объектов культурного наследия и т. п.

Испанский социолог М. Кастельс так интерпретирует общий смысл этих движений: «Вовлечённые в движение сопротивления сообщества защищают своё пространство, своё место от безродной логики пространства потоков, характеризующей социальную доминанту информационного века. Они дорожат своей исторической памятью, утверждают непреходящее значение своих ценностей в борьбе против распада истории в условиях исчезновения времени, против эфемерных компонентов культуры виртуальной реальности. Они используют информационную технологию для горизонтальной коммуникации между людьми, для проповедования ценностей сообщества, отрицая новое идолопоклонство перед технологией и оберегая непреходящие ценности от разрушительной логики самодовлеющих компьютерных сетей. <…> При этом они выступают в качестве сторонников использования науки и техники в интересах жизни, одновременно противясь тому, чтобы жизнь подчинялась науке и технологиям» [Castells 1997; Кастельс 1999: 298].

«Сопротивление самобытности» (по определению М. Кастельса, в оригинале “identity resistance”) натиску глобальных тенденций и радикального индивидуализма находит себе опору в традициях – в ценностях религии, нации, семьи, в присущих людям побуждений к солидарности и коллективным действиям. Накопление факторов нестабильности актуализирует значение традиций как социального механизма наследования передающихся из поколения в поколение ценностных установок, определяющих культурную самобытность народа, его национальную идентичность.

Традиции образуют стержень национальной культурной самобытности. Культура не «устаревает» вместе с «устареванием» других сторон общественной жизни. При всём многообразии своих конкретных проявлений культура, благодаря устойчивости культурных традиций, сохраняет свою целостность на протяжении целых эпох. Конечно, со временем в чём-то меняются и традиции, а обновляющийся мир порождает и новые их виды. Но старые традиции нередко оказываются сильнее новых, они «возрождаются» даже после самых радикальных социальных потрясений, как это было после всех великих революций прошлого. Различия в исторически сложившихся национальных культурах и традициях народов обусловили многообразие паттернов модернизации, а тем самым – и типов локальных цивилизаций [Eisenstadt 1973].

Различия в исторически сложившихся национальных культурах и традициях народов обусловили многообразие паттернов модернизации, а тем самым – и типов локальных цивилизаций.

Как тотальное отрицание традиций, так и обращённый лишь в прошлое консерватизм ущербны для общества. Тогда как опирающийся на здоровые национальные традиции умеренный консерватизм способен выполнять стабилизирующую функцию. Консерватизм, по словам Б. Капустина, – это не «охранительство вообще», не барьер на пути общественных изменений и реформ, и не призыв «вернуться в прошлое», а ориентация на эволюционное развитие при сохранении и развитии присущих данному обществу культурных традиций» [Капустин 2004: 44–53].

Политика глобализации и цели устойчивого развития

О глобализации как одной из ведущих тенденций мирового развития заговорили со второй половины 80х гг. прошлого века, когда глубина и масштабы глобальных процессов приобрели качественно новый характер. Примерно в то же время появилась и идея устойчивого развития, которая возникла в ответ на кризис индустриализма и порождённые им проблемы экологической безопасности.

Можно ли считать, что представления о глобализации и устойчивом развитии обозначают явления одного и того же порядка, как считают некоторые? Или тут приходится иметь дело с двумя разными и даже противоположными представлениями о целях и смысле мирового развития? Ответ представляется однозначным: в этих понятиях отражаются разные стороны состояния современного мира. Они различаются как по содержанию, так и с точки зрения социально-политической и этической направленности. Речь идёт о двух моделях развития, векторы которых не совпадают.

Суть и смысл понятия «глобализация» – в фиксации пространственных параметров экспансии неолиберальной экономической модели. Этот процесс имеет свои объективные основания, но одновременно это и результат определённой политики, чего приверженцы рыночной глобализации и не скрывают: «В исторической перспективе её [глобализацию] следует понимать как событие главным образом политическое» [Линдси 2006: 26]. Творцам политики глобализации с самого начала хотелось видеть в ней синоним прогресса и процветания, источник всеобщего блага, ключ к решению всех проблем.

Рыночная глобализация усилила дестабилизирующие тенденции мирового развития.

Но действительность оказалась иной, чем она рисовалась энтузиастам глобализации. Хотя политика «открытия рынков» способствовала экономическому росту в некоторых развивающихся странах (Китай, Индия, другие страны Юго-Восточной Азии), выигрыш и издержки этой политики распределялись крайне неравномерно: больше всего выигрывали страны Запада, тогда как основные издержки пришлось нести странам со слабой экономикой. Рыночная глобализация усилила дестабилизирующие тенденции мирового развития.

Обострение международной конкуренции обернулось губительной «гонкой по нисходящей». Многие правительства, пытаясь избежать оттока капиталов, встали на путь сокращения социальных расходов. Навязанная финансовыми центрами Запада политика «структурной адаптации» подрывала национальные системы регулирования, заставляла снижать уровень требований к условиям труда, к защите окружающей среды. Углублялась пропасть между богатством и бедностью, разрушались традиционные уклады хозяйствования в беднейших странах, обострялись проблемы занятости, нарастали миграционные потоки, активизировались наркоторговля и организованная преступность. Гегемонистские притязания главного «глобализатора», Соединенных Штатов Америки, привели к ухудшению международной обстановки, даже по сравнению с периодом «холодной войны».

В этом смысле глобализация представляет собой антитезу устойчивого развития1. Концепция устойчивого развития подразумевает переосмысление, переопределение задач развития в свете вызовов современности, соответствующее изменение ценностных установок и основанного на них целеполагания, повышение уровня сознательного контроля процессов, подрывающих основы мирового порядка и угрожающих человечеству. Статистическое измерение корреляции индексов глобализации и устойчивого развития показало крайне слабую (экономика, общество, культура) или отрицательную (политика, экология) связь между ними.

Глобализация vs устойчивое развитие

США и другие западные страны стали ощущать воздействие «обратной глобализации» – конкуренции со стороны поднимающихся экономик Азии и нарастающих потоков иммигрантов. Глобалистская эйфория стала постепенно проходить, уступая место возрождению протекционизма.

Получив сначала широкое признание в мире, концепция устойчивого развития вскоре, однако, стала терять привлекательность в глазах сильных мира сего, увлёкшихся рыночной глобализацией. На Западе в ней усмотрели угрозу достигнутым там высоким потребительским стандартам и опасность «коллективистского» регулирования, в развивающихся странах – препятствие для экономического роста и борьбы против бедности. Идея устойчивого развития стала отодвигаться на задний план, выхолащивалась, уходила в область риторики, сводилась к расхожим и бессодержательным формулам.

С течением времени США и другие западные страны стали всё более ощущать на себе воздействие «обратной глобализации» – конкуренции со стороны поднимающихся экономик Азии и нарастающих потоков иммигрантов из стран бедного Юга. Перед лицом обостряющихся кризисных явлений глобалистская эйфория стала постепенно проходить, уступая место возрождению явного или скрытого протекционизма. Положение в мире заставляло руководителей государств вновь и вновь возвращаться к идее устойчивого развития. О своей приверженности этому принципу они заявили в 2000 г. на Генассамблее ООН в «Декларации тысячелетия», где были также определены обязательства по достижению ряда конкретных целей на период до 2015 г. Конференция ООН по устойчивому развитию 2012 г. приняла пространную программу действий «Будущее, которого мы хотим». Саммит ООН по устойчивому развитию 2015 г. одобрил расширенную программу целей под названием «Преобразование нашего мира: Повестка дня в области устойчивого развития на период до 2030 г.».

Но устойчивое развитие не стало пока приоритетом мировой политики. Никакие международные соглашения и программы, никакие правовые нормы сами по себе не изменят ситуации, если в сознании и поведении большинства людей не произойдут такие трансформации, которые изменят вектор цивилизационного развития. Угрозы, с которыми сталкивается человечество, требуют отказа от сложившихся в прошлом и во многом сохраняющихся поныне жизненных привычек людей – утилитарного, потребительского отношения к природе, расточительности в использовании ресурсов. Переход к устойчивому развитию предполагает этическое обновление, утверждение в массовом сознании новых ценностных установок, включая прежде всего осознание самоценности природы как условия сохранения жизни на Земле, ограниченности доступных для эксплуатации ресурсов, признание невозможности безграничного экономического роста.

Эти мысли развивает новый доклад Римского клуба, приуроченный к его 50-летию [Weizsȁcker, Wijkman 2018]. «Мир в опасности», говорится в докладе. Путь к спасению – в осознании изменившегося положения человечества. Это долгий и трудный путь, потому что здесь затрагиваются глубинные основы человеческой психики, вековые традиции и привычки, частные интересы – будь то личные, групповые или национальные. Успех проекта устойчивого развития не предопределён. Будущее открыто, оно таит в себе возможность разных исходов, в том числе катастрофичных. Вопрос о перспективах устойчивого будущего остаётся открытым.

Вестник Института социологии, №1, том 9, 2018.

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: