Совместим ли новый социальный порядок в мире с демократией?

В категориях: Аналитика и комментарии,Политика, экономика, технология

попули

Демократия против народовластия: вызов популизма.

Алексей Сахнин

За последние годы мы наблюдали целую череду острых политических кризисов во всех уголках мира. Коллапсировали слабые авторитарные режимы на периферии, но и так называемые стабильные демократии испытывали и продолжают испытывать нарастающее давление изнутри. Через четверть века после поражения коммунизма призрак вновь бродит по Европе: призрак популизма.

Убедительность максиме Маргарет Тэтчер «альтернативы не существует» придал именно крах социалистического лагеря. Трудно поверить, но всего за несколько лет до падения Берлинской стены в западной публицистике и общественной дискуссии были вполне привычны рассуждения о том, что плановая экономика и социалистический строй могут выиграть в соревновании с западным капитализмом. Но мгновенный крах СССР и всего мирового коммунистического движения поставил крест на таких мыслях. Трудно переоценить морально-политические последствия этих событий. За считаные годы европейские компартии, многие из которых десятилетиями получали на выборах лидирующие места, маргинализировались или эволюционировали в леволиберальные движения. Рыночные реформы по ту сторону бывшего железного занавеса деморализовали далеко не только коммунистов. Следом за ними вправо сдвинулась и социал-демократия.

«Новый лейборизм» Тони Блэра стал символом этого перерождения. Бывшие рабочие партии стали проводниками неолиберальной повестки дня, пусть и в несколько смягченных по сравнению с консерваторами формах. Словно костяшки домино, по всему миру рухнули или сменили идеологию национально-освободительные движения социалистической ориентации. Антикапиталистический фланг мировой политики опустел. Стало некому защищать даже существующие завоевания предыдущих десятилетий, и демонтаж социального государства стал необратимым.

А дальше афоризм Тэтчер превратился в самосбывающееся пророчество. Чем больше дерегулировалась экономика, разрастался финансовый сектор и чем масштабнее разворачивалась приватизация, тем больше богатства, влияния и власти концентрировалось в руках преуспевающего меньшинства. Экономика, государственный аппарат, СМИ, интеллектуальные центры оказались монополизированы сторонниками «политики единственного пути» — продолжения неолиберального курса на демонтаж социального государства.

Нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц показал, как возрастающие доходы экспертного сообщества, лоббистов и карьерных политиков способствовали закреплению правого мейнстрима в публичной политике и в сфере принятия государственных решений. Политически это выразилось в центристском консенсусе главных партий, с одной стороны, и в их отрыве от своей социальной базы — с другой.

История шведской социал-демократии здесь может служить классическим примером. Партия, в которой состояло более миллиона членов в 1991 году, а электоральные результаты десятилетиями колебались между 40 и 55%, за четверть века опустилась до 28% на сентябрьских выборах 2018-го и чуть более чем ста тысяч членов, в основном пенсионного и предпенсионного возраста. За этой стремительной эволюцией стоит еще более глубокая проблема: потеря функции политического представительства. Рабочий класс — понятый широко, как трудящееся большинство, — больше не видит ни в социал-демократах, ни в ком-то другом выразителей своих социальных интересов. И это приводит к его последовательной демобилизации. Из организованного движения, объединенного общими интересами, системой организаций и коллективной волей, пролетариат превращается в экономическую абстракцию.

Несущей конструкцией политической машины эпохи социального государства были массовые левые партии, так или иначе представляющие коллективные интересы рабочего класса. Их коллапс или сдвиг вправо означал крушение этой политической машины, вне зависимости от того, была ли она демократической или авторитарной. Бельгийский философ Шанталь Муфф назвала это кризисом «политического» как такового.

Если люди не могут проголосовать за свои социальные интересы, а по всем важнейшим вопросам политическая элита объединена либеральным консенсусом, «альтернативы которому не существует», то в чем может заключаться демократия?

Ответ на этот вопрос можно найти в сотнях текстов по всему миру. Демократия — это вовсе не власть большинства, не «народовластие». Рупор шведского правящего класса газета Dagens Nyheter в день решающих выборов опубликовала по этому поводу принципиальную идеологическую статью. «Нелиберальная демократия — это не демократия вовсе, — делают вывод авторы статьи. — В лучшем случае это тирания большинства». Она, продолжают авторы, построена на «фикции существования воли народа», которая выражается в политике партии, набирающей большинство. Такая тирания большинства недопустима, потому что она навязывает свою волю меньшинству или меньшинствам. Ведь общество — это «миллионы индивидов, целые архипелаги групп и идентичностей, бессчетное множество различных интересов», которые невозможно и не нужно пытаться сложить в демократическое единство.

По существу, такое видение «либеральной демократии» отрицает само существование народа-суверена, которому принадлежит власть над собственной исторической судьбой. Это последовательно антидемократический, элитаристский стейтмент, назначение которого заключается в том, чтобы увековечить и даже вывести за пределы обсуждения привилегии правящего меньшинства.

В более авторитарных странах мы видим ровно тот же идеологический процесс. Претензии на народность в них уступают место последовательному элитаризму. Сама идея народовластия, пусть и опосредованного жестким лидером, вызывает теперь страх и отвращение. Как говорил нынешний глава Сбербанка (а в прошлом министр экономического развития РФ) Герман Греф, «мне страшно вас слушать. Вы ведь предлагаете страшную вещь! Фактически вы предлагаете передать власть в руки населению!»

«Постполитический» мир эпохи демонтажа социального государства переживает очевидный кризис на всех уровнях — социальном, политическом, экономическом и культурном. Но выход из него пока остается в сфере невозможного. Подобно тому как французский абсолютизм накануне Великой революции полностью исчерпал свои возможности, приведя государство к тотальному банкротству, а общество к перманентному кризису, новый «либерально-демократический» порядок демонстрирует полную неспособность к поиску альтернатив. Так же, как и в ситуации с монархией Бурбонов, главным препятствием является то, что вся власть и все рычаги принятия решений находятся в руках тех социальных слоев, которые и являются причиной кризиса.

Между режимом Людовика XVI и глобальным неолиберальным режимом начала XXI века есть по крайней мере одно важное сходство. Они оба оказались почти полностью лишены социальной базы. Неолиберальная политика привела не только к появлению «новых бедных» и прекарно занятых, к распаду среднего класса и обнищанию рабочих — она оказалась невыгодна и значительной части господствующего класса. До поры до времени его недовольство купировалось иллюзией экономического роста и социально-политической стабильности, но кризис обнажил неприглядную реальность: оторвавшаяся от общества финансовая олигархия висит в воздухе. У нее, конечно же, есть сравнительно обширная клиентела — журналисты придворных изданий и медиаимперий, коррумпированные «активисты», живущие на правительственные гранты, сытые интеллектуалы, занимающиеся хорошо оплачиваемым идеологическим оправданием системы, — но этого уже недостаточно.

Великая французская революция началась с эпизода, который историк Альбер Собуль назвал «аристократической революцией». Терпящая финансовый крах монархия Людовика XVI судорожно искала выход из тупика, но не в социальных реформах, а в новых фискальных мерах. Чтобы сохранить в неприкосновенности основы социального порядка, король обратился к наиболее лояльной (как тогда считалось) части общества — аристократии, собрав Ассамблею нотаблей, чтобы утвердить новые налоги. Но высшая аристократия, представители которой назначались в ассамблею личными указами короля, отказалась утвердить предложенный им проект поземельного налога, ссылаясь на отсутствие таких полномочий. Аристократы требовали созыва Генеральных штатов, фактически апеллируя к другим сословиям. Будучи призванными аристократами к политической жизни, делегаты третьего сословия очень скоро ушли в Зал для игры в мяч, чтобы провозгласить себя Национальным собранием, а затем забрать власть у той же аристократии, и у короля.

И вот мы видим целую серию «аристократических революций» — когда магнитом, который притягивает общественное недовольство системой, исчерпавшей свои возможности развития, становятся представители истеблишмента. Хотя бы только в лице его фрондерствующей части. Берни Сандерс, Джереми Корбин, Жан-Люк Меланшон — это сегодняшние аналоги Лафайета и Мирабо, которые, оставаясь частью господствующего класса, пытаются создать вокруг себя широкие «популистские» коалиции, бросающие вызов всей политической машине неолиберального истеблишмента — во имя восстановления нарушенного «общественного договора», паролем которого сегодня стало разрушенное за предыдущие десятилетия социальное государство.

Важнее всего теперь то, что произойдет в новом Зале для игры в мяч, где бы он ни находился. В том общественном пространстве, где будет возникать новая социальная коалиция, новая форма представительства — и новая, возможно гораздо более радикальная, повестка дня.

«Эксперт» №44 (1095) 29 октября 2018.

expert.ru

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: