reveal@mirvboge.ru

Волшебные существа в Библии.

В категориях: Библия говорит,Личность, обращенная к Богу,Наука и Бог,Трудные места

миф

Андрей Суховский

XIX век был ознаменован для европейской культуры началом медленной, но неуклонной смены мировоззренческой парадигмы. Научная и индустриальная революции заставили человека пересмотреть, казалось бы, незыблемые истины. Изменения были так глубоки, что неизбежно затронули и сферу богословия.

Стал все явственнее проявляться отход от буквального понимания многих библейских сцен и отрывков. Наиболее радикальные мыслители стремились доказать, что Библия является не более чем сказочной историей, в которой все или почти все просто выдумано. Зачастую консервативные христиане реагировали на это, отстаивая прямо противоположную позицию. Они утверждали, что Библия от первой до последней страницы является правдивым рассказом о свершившихся (или грядущих) событиях. Никакого вымысла, никакой сказочности в этом тексте быть не может. «Сказка - ложь…», а в Библии только объективное отражение реальности.

Споры эти, начатые два столетия назад, все еще не утратили своей остроты. Ведь они затрагивают самую основу христианской веры – природу Божественного откровения. Разве, согласившись с тем, что в Библии присутствуют фольклорные и мифологические сюжеты, мы не откроем дверь для всепоглощающего скепсиса? Не лучше ли сплотить ряды консервативно настроенных библеистов и теологов, дав отпор любым попыткам усмотреть в Писании элементы фантазии и литературного вымысла?

Для церкви в таком радикальном подходе есть и плюсы, и минусы. Он ставит заслон сомнениям, но не спасает от неоднозначности, затаившейся между строк. Хуже всего, что от него страдает сам библейский текст, вернее, толкование этого текста. Все согласны, что язык Писания метафоричен. Споры начинаются, когда возникает вопрос о границах буквального и образного в библейском повествовании.

Хорошим примером этой герменевтической проблемы могут служить волшебные существа, упоминаемые на страницах Писания. Как удалось прокрасться в священный текст василискам, единорогам, драконам и лешим? Может ли простое упоминание в Библии придать чему-либо статус существующего на самом деле?

В данном случае герменевтическая проблема тесно связана с проблемой перевода. Конечно, перевод всегда предполагает определенное толкование. Но здесь, сопоставляя различные варианты переводческих решений, можно увидеть, как сильно мировоззренческая парадигма и богословская база влияют на конечный результат.

Для точного перевода необходимо знать, какой смысл имело то или иное слово на момент, когда библейский автор решил его использовать. А ведь некоторые слова со временем меняли свое значение весьма существенно, обретая новые коннотации и попадая в иной ассоциативный ряд. Поэтому порой переводчики, сами того не желая, привносили в текст Писания «контрабандный» смысл.

Эта проблема хорошо видна на примере василиска, - волшебного змея, упоминаемого в Септуагинте, Вульгате, Библии короля Якова и Синодальном переводе.

Образ василиска восходит к работе «Естественная история» Плиния старшего (I в. от Р.Х.). Он писал, что у этой рептилии на голове есть белое пятно, по форме напоминающее диадему, отсюда и название василиск (царёк)1. Древние верили, что не только яд, но и сам взгляд василиска смертелен. От его дыхания сохла трава, и растрескивались скалы.

В Александрийском физиологе (II-III в. от Р.Х.) появились новые чудесные подробности, связанные с василиском. Например, сообщалось, что василиск появляется на свет из яйца, снесенного петухом и высиженного жабой. Такой диковинный способ рождения связывался с анатомическим строением василиска. Он, как полагали, имел голову петуха, тело жабы и хвост змеи.

Скорее всего, представления о василиске, окончательно сформировавшиеся в Средние века, мало соответствовали прототипу. Можно только предположить, что изначально подразумевалась какая-то смертельно ядовитая рептилия. Но интересно другое. Образ из бестиариев был столь ярким, что повлиял на выбор переводчиков.

В Вульгате слово «василиск», - в латинской транслитерации, - встречается всего один раз. Однако само диковинное существо фигурирует на страницах Вульгаты чаще. Иероним просто использовал слово «regulus», – калькированный вариант греческого «βασιλίσκος». Таким образом, обычные змеи превратились у Иеронима в regulus в нескольких местах Св. Писания (Пр. 23:32; Ис. 14:29; Ис. 30:6; Ис. 59:5; Иер. 8:17).

В Библии короля Якова слово «василиск» не используется, но только потому, что волшебное существо получило новое имя – «cockatrice» (Ис. 11:8; Ис. 14.29; Ис. 59:5; Иер. 8:17). В английском это название еще больше подчеркивало его петушино-змеиную сущность2.

И Вульгата, и Библия короля Якова чаще прибегают к образу василиска, чем Септуагинта, в которой это существо впервые упоминается3.

Пример с василиском показывает, какую огромную роль играет мировоззрение переводчика в истолковании исходного текста. К слову, ни в одном современном переводе Библии места для василиска не осталось. Везде он был «демифологизирован» в обычную гадюку или змею.

Схожая история с упоминаниями в Писании единорога. Еврейский текст просто говорит о каком-то опасном звере. Однако идентифицировать его сложно. Еврейское רְאֵם (reh-ame') могло означать буйвола или дикого быка. Но речь шла о его силе, а не о количестве рогов.

Тем не менее, в Септуагинте возникла трактовка, отсылающая нас к образу волшебного существа. Переводчики воспользовались греческим словом «μονοκέρωτος» (Чис. 23:22; Чис. 24:8; Втор. 33:17; Пс. 21:22; Пс. 28:6; Пс. 91:11), которое буквально указывает на «однорогость».

В Вульгате единорог (unicornis) фигурирует в четырех отрывках (Пс. 21:22; Пс. 28:6; Пс. 91:11; Ис. 34:7). В остальных случаях использовано слово «rhinoceros», то есть носорог.

Последовательнее всего оказалась Библия короля Якова. Здесь слово «unicorn» возникает всякий раз, когда в еврейском тексте говорится о загадочном парнокопытном.

Синодальный перевод, наоборот, допускает вариативность. Во Второзаконии 33:17 использовано слово «буйвол», а в книге Иова 39:9 - «единорог».

В современных переводах Библии единорога постигла та же участь, что и василиска. Он был «демифологизирован» в дикого быка4.

Однако не всех волшебных существ можно так просто изгнать из Писания, сославшись на вольности прежних переводчиков. Пророческие и поэтические книги служат надежным пристанищем для многих диковинных тварей.

Исаия, предрекая падение Вавилона, пишет: «Но будут обитать в нем звери пустыни, и домы наполнятся филинами; и страусы поселятся, и косматые будут скакать там» (Ис. 13:21).

Слово «косматые» в синодальном тексте Библии является переводом еврейского שָׂעִיר (sair). Это понятие, очевидно, восходит к каким-то языческим культам. Отсюда целый набор коннотаций. В синодальном переводе это и козлы (2 Пар. 11:15), и идолы (Лев. 17:7), и даже лешие (Ис. 34:14).

Поскольку язычество ассоциировалось в иудео-христианстве с демоническим началом, термин שָׂעִיר осмыслялся соответствующим образом.

В Септуагинте это δαιμόνιον, то есть демон (Ис. 13:21); ἕτερος – иной (Ис. 34:14); μάταιος – тщетный (Лев. 17:7). В последнем случае переводчики, очевидно, решили подчеркнуть тщету идолослужения.

В Вульгате слово тоже получает инфернальный смысл. В двух случаях это daemon, то есть демон (Лев. 17:7; 2 Пар. 11:17). Еще в двух отрывках – pilosus, – косматый (Ис. 13:21; Ис. 34:14).

Библия короля Якова для передачи смысла использует слова «devil» и «satyr». Поскольку в христианском фольклоре сатиры ассоциировались с чертями, не приходится удивляться такому выбору.

Но что же подразумевал Исаия и другие библейские авторы? Действительно ли они верили в реальность подобных существ? Ведь перед нами нечисть из народных поверий, козлоподобные демоны, обитающие в обезлюдивших местах.

Для Исаии это, вероятнее всего, просто метафора запустения и осквернения. Он, к слову, активно использует образы и других нечистых существ. Так в одном из отрывков можно обнаружить целый паноптикум: «И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками, и лешие будут перекликаться один с другим; там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой. Там угнездится летучий змей, будет класть яйца и выводить детей и собирать их под тень свою; там и коршуны будут собираться один к другому» (Ис. 34:14,15).

«Ночное приведение» в Синодальном переводе – это попытка передать значение еврейского слова לִּילִית (lee-leeth'). Лилит – пугающий персонаж еврейской демонологии. По поверьям она похищала новорожденных детей, навещая жилища в ночное время.

Вульгата в данном случае может служить хорошим примером динамического перевода. Иероним использовал слово «lamia». А в греческой мифологии Ламия была женоподобным демоном, поедающим младенцев.

В качестве курьеза стоит упомянуть и о Септуагинте. Здесь вместо Лилит появляется ονοκενταυρος, то есть получеловек-полуосел.

Как поступать в подобных случаях современному переводчику? Мы уже отметили, что любой перевод является истолкованием. Допустимо ли усмотреть в образе Лилит просто ночное животное, а в образе косматых демонов – диких козлов?

Здесь все не так бесспорно, как в случае с василиском и единорогом. А в некоторых случаях изгнать волшебные существа из Писания и вовсе невозможно. Что, например, делать с летучим драконом, бегемотом5 и левиафаном?

Здесь, как мы уже говорили, многое зависит от мировоззренческой парадигмы переводчика и экзегета.

Вместе с тем, важнее всех герменевтических стратегий для нас должно быть понимание, что Библию нельзя превращать в подобие кунсткамеры. Говорящая ослица, заглатывающий людей кит, саранча с человеческим лицом, вол, исполненный очей, призваны сыграть в тексте лишь одну роль — обратить наш взор на всевластие, праведность и милость Бога.

Газета Мирт №1 (92) - 2016.

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: